Сразу два театра показали «Преступление и наказание» в Калуге
В июле областная столица приняла насыщенный театральный фестиваль в рамках «Дней Достоевского в Оптиной пустыни». В программе проекта, реализованного при поддержке Президентского фонда культурных инициатив, театральная составляющая появилась впервые. Наш корреспондент и поклонница Мельпомены сравнила два прочтения «Преступления и наказания» – Калужского драматического театра в постановке Александра Баранникова и Белорусского театра юного зрителя режиссера Ксении Самодуровой. Каждый по-своему исследует главную дилемму романа: возможно ли искупление там, где грех уже совершён?
ПРОГУЛКА ДО ЭШАФОТА
В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, я вышла на улицу Петербурга и медленно, как бы в нерешимости, отправилась к К-ну мосту. В узком, как щель, проулке в меня врезался пристальный взгляд карнизных львов. Бесконечный коридор и зной хватали прохожих за горло.
Обернувшись на покинутый дом, вновь прочла: «Трагические судьбы людей этой местности Петербурга послужили Достоевскому основой его страстной проповеди добра для всего человечества». Это и правда зловещее место, в народе его называют «Бермудский треугольник» из-за геологического разлома. Или лучше сказать – раскола? Природная аномалия залегает не только под землёй, но и в душах тех, кто живёт на ней.
Расстояние между вопросом и ответом – всего 730 шагов. Я пошла по следу, чтобы понять, почему ОН не мог не пойти.
ЗЛАЯ СИЛА
Летом местные покидают северную столицу, уступая улицы толпам жадно глазеющих по сторонам туристов. Неофиты пополняют километровые очереди во дворцы – блистательный Петербург утопает в золоте. Как говорится, для дорогого гостя и ворота настежь! Впрочем, дом, в котором жил Родион Романович Раскольников, вряд ли можно было увидеть на страницах путеводителя.
Моему поколению юных и неопытных сложно в полной мере осознать феномен коммунальной квартиры. Опережая недовольный вздох читателя, родившегося в советское время, скажу, что и ваше понимание, скорее всего, далеко от питерских коммуналок времен Достоевского.
Представьте, что вам завязали глаза и отправили подниматься по лестнице. В кромешной тьме нос – единственный проводник, но и его через мгновение хочется спасти ладонью. Стены продувает насквозь, ступени скользкие от инея. Путь до квартиры – ежедневная невыдуманная угроза жизни.
При этом купить жилье было невозможно. Сценария предполагалось два: ты богат, строишь доходный дом и сдаешь в нем недвижимость либо беден и эту недвижимость снимаешь. Цепочка субарендаторов была бесконечной: главный съёмщик пересдавал комнату, тот – углы, а владелец угла – койки и даже полукойки.
Стоит ли говорить, что в условиях почти физического разложения моральные границы раздвигаются крайне стремительно. Чтобы попытаться понять бывшего студента Раскольникова, стоит прожить в такой коммуналке хотя бы пару-тройку лет. Не позовет ли и вас канал Грибоедова продавать душу за тридцать сребреников?
Герой Бодрова как‑то сказал, что город – это злая сила. Я добавлю, что даже если не злая, то, как ни крути, сила. Город Достоевского становится соучастником преступления. Столица, как и главный герой, была расколота. Классовое превосходство тех, кто строил дворцы, над теми, кто снимал комнатушку на чердаке, имело размеры пропасти. В то же самое время, пока Достоевский работает над «Преступлением и наказанием», бывший студент Каракозов совершает первое покушение на Александра II.
МЕСТО ПРОИСШЕСТВИЯ
Тем не менее следствие, которое ведет Достоевский, разворачивается не на улицах Петербурга и даже не в голове Раскольникова, а в пространстве между автором и зрителем. Театр берёт на себя смелость продолжить допрос.
Спектакль «Убивец» в постановке Александра Баранникова по праву считается долгожителем репертуара Калужского драматического – он идет уже восьмой год. Традиционно постановка существует в камерном формате на сцене под крышей, где мне и довелось увидеть ее впервые. В рамках фестиваля спектакль перенесли на более вместительную малую сцену. Разумный ход во имя возросшего количества зрителей, однако чувствуется, что здесь не хватает той давящей замкнутости, как в гробовой каморке Раскольникова. Для такого сюжета воздух всё‑таки роскошь.
Немногочисленный реквизит выстроен вдоль стены. На ней – образ Богоматери с младенцем, прямо под ним – столик с водкой. Сама семантика красного угла предполагает отграниченность святыни от профанного мира. Но, как ни странно, цинично стертая граница сближает мир земной и небесный. Раскольников всю постановку существует между святостью и грехом. Название романа тоже дает читателю прямую подсказку. Преступление – сугубо земное дело. «Наказание» же этимологически означает «вразумление» – путь обратно к Богу.
НЕ ЧИСЛОМ, А УМЕНИЕМ
В спектакле заняты всего пять актеров. Раскольникова играет Дмитрий Казанцев. Не стану перечислять очевидного: воплотить этого персонажа – значит прожить тяжелейшее внутреннее противоречие, борьбу демонического со святым, безумие и самосуд. Скажу главное: актеру веришь безоговорочно.
Вторая несомненная удача – Порфирий Петрович в исполнении Александра Глухова. Тонкая, интеллектуальная, психологически насыщенная игра. Взгляд, улавливающий больше сказанного. И хотя в романе герой значительно моложе, Достоевский, как известно, именно в этом персонаже описывает себя. Для авторского камео актер выглядит особенно органично.
Разумихина играет Кирилл Бессонов. Актёр создаёт образ слишком опрятного интеллигентного персонажа, хотя по замыслу Достоевского этот герой – стихийная, телесная сила, противостоящая рефлексии Раскольникова. Разумихин вообще у писателя фигура знаковая. Он подчёркнуто беден, но нищета его, в отличие от Родиона, не унижает. Именно ему, а не расчётливому дельцу Лужину и не распутному Свидригайлову, достаётся Дуня – имя, созвучное с «душой». Достоевский непрозрачно намекает: душа не приобретается капиталом и не покоряется страсти. Она откликается на подлинность.
БАНДИТСКИЙ ПЕТЕРБУРГ
Внимание определенно приковывает название спектакля. Большую часть романа Раскольников избегает слова «убийство», заменяя его на абстрактное «это». Внезапный хлесткий окрик «Ты убивец!» от неизвестного мещанина звучит как пощечина и возвращает в действительность, лишенную философской вуали.
Строго говоря, роман – это история одного героя, где все на пути лишь зеркало его расколотой души. Почти каждый персонаж – двойник Родиона. Режиссер смело убирает двух самых тёмных и очевидных – Лужина и Свидригайлова. На сцене остаются Соня, Порфирий и Разумихин. Решение рискованное и интересное, потому что в двух последних редко усматривают злодеев. И зря.
Взгляните на Разумихина. Он сам стыдливо признается, что у него «какие помышления то бывали»! А Порфирий Петрович, очевидно, сочувствует Раскольникову, потому что слишком хорошо его понимает и не случайно называет себя «пропащим»: он оступился, когда замер на краю, не решившись ни на грех, ни на подвиг. Выходит, мысли о переступлении черты посещают многих, но становятся вопросом выбора.
СОН В ЛЕТНЮЮ НОЧЬ
Тон дуализма задается с первых минут. Слева в красном свете вздрагивает Раскольников, справа в синем стоит Соня с Библией. Это визуальная борьба греха и благодати, где красный цвет становится символом агонии и греха, а синий – цветом надежды и веры.
Конское ржание и закадровый голос, воспроизводящий сон о забитой лошади, сразу погружают нас в подсознание героя. Крик ребёнка «Папочка, за что они бедную лошадку убили?» звучит как нравственный камертон, от которого герой будет неумолимо отклоняться на протяжении всего действия.
Одним из сильных режиссёрских ходов становится сцена с вешалкой, на которой страшно шевелится одежда: Раскольников заносит над ней руки, и раздаётся зловещий старческий хохот. Ему всегда будет казаться, что процентщица – жалкая, глупая вошь – смеется над ним. Он понимает, что, как Моцарт не достоин сам себя, его неслучившийся «гений» не достоин своего преступления.
Центральная психологическая дуэль – разговор Раскольникова с Порфирием – выстроена как таинство. Кульминацией становится сцена признания: Раскольников встаёт на колени, слева от него Соня, справа Порфирий – эти двое олицетворяют собой милость и закон, любовь и разоблачение. Постановка оказывается не столько инсценировкой романа, сколько его духовным переживанием.
КОДЕКС НРАВСТВЕННОСТИ
В одно окно, как известно, смотрели двое. И каждый видел свое. Белорусский театр юного зрителя привез в Калугу постановку, разительно отличающуюся от привычных трактовок.
Спектакль-деконструкция иллюстрирует десять христианских заповедей. Очень любопытный подход: не нужно ничего выдумывать – все, если приглядеться, есть у самого автора. Каждая заповедь обретает плоть не через прямую проповедь, а через зрительный образ. Постановка предлагает зрителю самостоятельно вычленить нарушенные нравственные законы, ведущие к духовной гибели.
Весь спектакль держится на принципе полифонии. На заднем плане выстроены три железных двухэтажных яруса, напоминающие клетки. Действие в них часто идет параллельно. Герои поделены на логические дуэты: Разумихин с Дуней и Пульхерией Александровной, Соня с Мармеладовыми, Лужин со Свидригайловым. Это подчеркнутая одновременность ада: он един для всех, просто у каждого свое заточение.
Все, кроме Родиона, постоянно меняются ролями. Этот ход напомнил мне спектакль «Ф. М. Игры», недавно поставленный в БДТ им. Г. А. Товстоногова, где актеры просто нумеруются: игрок № 1, игрок № 2… Такое решение отсылает к мысли, что все персонажи, окружающие Раскольникова, – лишь голоса в его голове, порождённые воспалённым рассудком.
«НЕ УБИЙ»
Центральная заповедь разбирается на части. Убийство здесь не единичный акт, а архонт, медленно пожирающий душу. Сон Раскольникова показан красноречиво: героя самого запрягают как лошадь. Он встаёт на четвереньки, его погоняют, а он задыхается. Это перевёртыш: убив, Родион стал не Наполеоном, а загнанной клячей, жертвой. Интересная трактовка, ведь обычно в этом сне Раскольникова ассоциируют с мальчиком, а лошадь – с процентщицей.
В разговоре с Соней он произносит: «Я не человека, я принцип убил». В оригинале – «я себя убил». Замена говорит о многом: этот Раскольников куда более оторван от собственной души. Уже сейчас мы начинаем сомневаться: а будет ли раскаяние?
«НЕ ПРЕЛЮБОДЕЙСТВУЙ»
Режиссёр показывает этот грех как искажение любви и предательство собственной природы. Соня появляется в белом корсете, чулках и короткой юбке с кринолином. Она одновременно ангел и падшая. Любопытно, что Дуня, сестра Раскольникова, – в похожем белом платье, но длиннее, с букетом невесты. Одна – несостоявшаяся святая, другая – несостоявшаяся жена. Две заложницы мужского греха.
Когда Соня и Родион читают о воскресении Лазаря, сзади из картонных тубусов складывают огромную человеческую фигуру, а затем из них сверху на героев сыплется белая мука – и хлеб жизни, и пепел покаяния. Так подчеркивается, что они соучастники одного таинства, одного греха.
«ПОЧИТАЙ ОТЦА И МАТЬ»
Время от времени мать Раскольникова держит в руках огромный игрушечный дом. Дом, который сын разрушил своим преступлением. Она носит его как призрак утраченного рая, он же возникает на фоне допроса Родиона Порфирием.
Катерина Ивановна вторит ей: выходит в зал просить милостыню, тряся кружкой, а её дети – это кульки из той же полосатой ткани, что штаны Мармеладова. Дети, рождённые от пьяного отца, играющего в образе шута, стали безликими свёртками.
В финале только эти две женщины останутся в чёрных корсетах – вечный траур по живым и мёртвым детям. Эта маленькая деталь пробирает: убийца обретет прощение, но материнская скорбь остаётся неутолённой.
СКАЗАНО – СДЕЛАНО
В описании спектакля значится латинский девиз: Dictum est factum – «Сказано – сделано». Может, мало кто обратил на него внимание, но он точно его достоин. С одной стороны, это формула мгновенного воплощения мысли. Так работает грех: помысел, едва родившись, требует реализации, не оставляя зазора, в который могла бы протиснуться совесть.
С другой стороны, dictum est factum – евангельская формула творения. В начале было Слово, и Слово стало плотью. Божественное творение направлено на созидание, а не на разрушение. Человек, созданный по образу и подобию, наделён той же способностью – претворять слово в реальность. А вот в какую – вопрос трагический.
Dictum est factum в устах режиссёра может читаться и как приговор эпохе. Мы живём в обществе, где слово обесценилось, а грех стал нормой. Достоевский предвидел этот ад: мир, в котором нет покаяния.
В финале на сцену спускается огромная лампада. Раскольников раскачивает кадило, звучит песня о человеке, летящем мимо Бога. Лазарь воскрес, но воскреснет ли Раскольников – вопрос, на который спектакль не даёт ответа.
ИСПОВЕДЬ ИЛИ ПРОПОВЕДЬ
Две постановки олицетворяют два способа говорить о Достоевском сегодня. Калужский спектакль – это классическая драма, где зритель пристально всматривается в одного человека. Её сила – в актёрском проживании, в психологической дуэли. Белорусский ТЮЗ не столько инсценирует, сколько распаковывает роман, снимая слои культурного кода. Текст здесь вторичен.
Если «Убивец» отвечает на вопрос: КАК происходит страдание, то белорусский спектакль вопрошает: ЗАЧЕМ мы существуем в мире, где покаяние может и не наступить. Обе постановки я не советовала бы смотреть без знания текста. И это делает им честь. Великий роман, ставший мучителем подростков и одновременно жертвой школьной программы, должен быть прочитан, перечитан и осмыслен в разных плоскостях.
ДЯДЯ ФЁДОР
Невозможно отрицать: «Преступление и наказание» – не просто самый популярный роман Достоевского, но и самый читаемый русский роман на Западе, несмотря на то что сюжет, мягко говоря, не новый.
В «Американской трагедии» Драйзера герой убивает, чтобы пробиться наверх, – наказание приходит не в виде духовных испытаний, а в виде электрического стула. У француза Камю – Мерсо убивает почти случайно и отрицает попытки общества хоть сколько‑нибудь осмыслить произошедшее. Оба показывают наказание как внешний процесс.
Драйзера уважают, Камю обожают, но Достоевского читают с почти исповедальной жадностью. Он один осмелился задаться вопросом: что остаётся от души, когда грех совершён, а надежда на прощение ещё не родилась? И оба спектакля, которые мы видели, – попытки по-своему прикоснуться к этой ране. Сам факт того, что мы продолжаем задавать этот вопрос через 160 лет, и есть, пожалуй, главное доказательство бессмертия Достоевского.
Ольга НОВИКОВА
Фото автора, областного драматического театра и Сергея Гришунова
