Актёр Вячеслав Соколов о взрослении в творчестве
Один из ведущих артистов областной драмы служит на сцене уже пятнадцатый год. За плечами – плеяда ролей: Онегин, Шура Балаганов, Бальзаминов, Репетилов, Люсиндо, Меркуцио. Он подарил зрителю образы, а зритель ему – свою любовь. О том, почему Слава Соколов – не фанат театра, как написал свою первую книгу и что для него вера – в нашем разговоре.
ДОБРЫЙ МОЙ ПРИЯТЕЛЬ
– Вячеслав…
– Зовите меня Слава, пожалуйста. Все так называют.
– Слава, почему вам дали это имя?
– Я спрашивал у мамы. Это был девяносто второй год. Она была так рада сыну, что постоянно повторяла: «Слава Богу!». Очень благодарила. В то время и пришла к вере.
– Вы себя и в интернет-пространстве, и в жизни позиционируете как Славу Соколова. Почему? Юру Борисова, например, за это нередко критикуют.
– Убежден, что с годами ты принципиально не меняешься. Конечно, календарно мне тридцать четыре, все постепенно начинают звать Вячеславом, а я привык к Славе. Чем плох, например, Слава Полунин? Кто-то говорит: «Пора взрослеть», но я отношу себя к людям, в которых еще живет внутренний ребёнок, у кого детство где-то рядом. Актёры и творческие люди, мне кажется, вообще очень близки к детству. В театральном институте нам говорили, что ты всегда должен быть в игровом самочувствии. Если тебе тяжело резко притвориться, это не очень профессионально.
БЛАЖЕН, КТО СМОЛОДУ БЫЛ МОЛОД
– Если обратиться к букве закона, молодежью считаются люди от 14 до 35 лет. Вы относите себя к этой категории?
– Сто процентов! Не знаю, сколько конкретно мне лет внутри, но точно не тридцать четыре. Хотя всегда надеюсь, что у меня уже есть жизненный опыт, порождающий философские мысли. Совсем уйти в детство тоже странно. Мне нравится, когда человек умеет удивляться, восхищаться. Сейчас очень циничное время, а хочется, чтобы внутри был наив.
– Что для вас молодость?
– Состояние души.
– Вы боитесь её потерять?
– Да. Иногда в жизни выпадают испытания, и, как ни крути, люди меняются. Здорово, если есть несгибаемые устои, черты характера – хорошее упрямство или вечный позитив. Но я, знаете, ловил себя на мысли: вдруг случится так, что какие-то обстоятельства меня коренным образом изменят? Мне бы этого, наверное, не хотелось. Страх есть, это нормально. Если ты боишься, значит, ты живёшь.
– Позади возраст Христа. Он повлек для вас какое-то переосмысление?
– Несколько раз мне напоминали об этом, но я вообще в это не верю. Ничего не изменилось. Жду, конечно, что однажды проснусь, а надо мной начнут сгущаться темные тучи, как, говорят, бывает у мужчин среднего возраста. Но пока, слава Богу, нет.
ВЫ ПИСАТЕЛЬ? Я – МАСТЕР
– А у вас есть пространство, где вы реализуете свой дух авантюризма?
– Да, должен вам признаться, что только что дописал книгу. Её отпечатали в Новокузнецке и недавно привезли в Калугу, никто ещё об этом не знает. Давайте, я вам передам? Почитаете, если будет время. Я не настаиваю. Не хочу быть безумным автором, который раздает людям свои книги, а потом спрашивает: «Ну как?» Кстати, то же самое со спектаклями. Мне не хватает смелости вот на это: «Ну, что, смотрел? Меня видел?» Если у человека есть искреннее впечатление, он сам об этом скажет.
В театре я всегда был соавтором. Не хочу сказать, что был обделен, и мне срочно надо было что-то с этим сделать. Просто много лет назад стал что-то записывать в телефоне: истории из жизни, из детства, моменты, связанные с моим сыном. Иногда это были фантастические сказки. Когда мы работали с издательством, я предлагал такую штуку – сборник новелл обо всём на свете. Но мы с редактором оставили просто рассказы.
В моей творческой голове всегда что-то происходило – возникали образы, сюжеты. Но я понимал, что не могу воплотить их на сцене. Мне бы не хотелось на данном этапе быть режиссёром и поставить спектакль, потому что театра много в моей жизни. Это совсем другое. Была потребность поговорить с человеком через книгу.
– Работа актёра для вас связана с ощущением вторичности?
– Нет-нет, в соавторство я вкладываю другое. Творя с кем-то, нужно договариваться, искать компромиссы, где-то спорить. Это крутая, интересная работа. Но в случае с книгой – ты единственный автор. Я это прочувствовал потом, когда дома оказались коробки с тиражом и пошли мурашки по коже. У меня ещё был очень хороший художник, с которым мы работали над книгой. Придумывая иллюстрации, в какой-то момент предположил: «Может, сам могу нарисовать?» Взял карандаш. И после этого понял, что каждый должен заниматься своим делом (смеется).
– Что для вас значит быть автором?
– Когда внутри в хорошем смысле слова что-то заболело, и ты хочешь поделиться какой-то темой. У меня в книге очень много размышлений об уходящем времени, его безумном беге. Как актёр в интервью я могу об этом рассуждать, а в театре пьесы не всегда для этого подходят.
– Вы теперь наш коллега?
– Не знаю. У меня нет амбиций сказать: «Слушайте, может, я писатель?» Я, скорее, человек, который написал книгу, где высказал накопившееся. Прежде всего я творческий человек. А лучше так: я просто человек, которого что-то волнует.
СТИХИ, ПРОЗА, ЛЁД И ПЛАМЕНЬ
– Скажу так: я её, может быть, не знаю до конца, но мы с ней не чужие.
– Слова «любовь» не прозвучало.
– Я очень люблю театр и свою работу. Где-то в 2002 году попал в ТЮЗ. И понял, что актеры – счастливые люди. Я не знал, сколько они зарабатывают, какая у них бывает занятость, что они не видят близких. Но понимал одно: мне очень хотелось быть человеком, который выдёргивает зрителя из привычной среды, заставляет о чем-то задуматься, иногда просто посмеяться. Всегда хотелось быть проводником искусства. Может быть, проводником Создателя. С тех пор я заболел театром. Подростком вообще ходил туда один. Потом практически все мои друзья поступили в коммунально-строительный техникум, а я – в колледж культуры. Вирус театра был сильнее, чем то, как на меня посмотрят. Когда поступил в труппу, шёл после работы на остановку, оглядывался и думал: «Неужели я там работаю?»
ДА БУДЕТ ВОЛЯ ТВОЯ
– Насыщенная на график театральная жизнь для вас – добровольный эскапизм или вынужденный?
– Я очень семейный человек вообще. Очень ценю время, которое провожу со своими родственниками. Мы же их не выбираем. Мы выбираем друзей – это легче. С родственниками чуть другая история. В юном возрасте некоторые их черты кажутся странными, неудобными, какими-то непонятными.
Но проходит время, и ты настолько их принимаешь, и эти люди, эти их черты становятся по-настоящему родными. Семья – огромное богатство от Господа, которое мы не всегда способны оценить. Если когда-то встанет выбор между моей профессией и семьей, я выберу семью. Не смогу работать, зная, что сделал неправильный выбор. Не получится ничего.
– Если профессия – не приоритет, интересна ли вам вообще конкуренция в ней?
– Она не даёт расслабиться, подстёгивает придумывать. У нас есть замечательная вещь в театре – дубль. Это когда на одну роль два состава. И, бывает, слышишь от зрителей, что спектакль был классный, и невольно думаешь: «А я в тот раз играл?» Тебе говорят: «Не-не, не ты». Пам-пам… И думаешь: «Интересно, а если бы играл я, человеку так же бы понравилось?» Есть же выражение «творческая единица». Всё равно ты моно. Какие-то моменты, конечно, задевают. Но я к этому проще отношусь, стараюсь сверху смотреть на ситуацию, не сбоку. Всегда думаю о том, что всё, что мне надо сыграть, я сыграю. Есть какое-то провидение и планы на меня конкретно.
– Вы фаталист?
– Я в Бога верю.
– Бог и судьба – это разное?
– Для меня да. Бог есть любовь, а судьбы разные бывают.
– Вы отдаете свою волю воле Бога?
– Да. Когда молюсь, говорю, что мне хотелось бы, чтобы Господь меня вёл по жизни.
– Для меня самая сильная и одновременно сложная строчка – «Да будет воля Твоя». Мы ведь не всегда согласны с предначертанным.
– Я тоже об этом думал. Жизнь несправедливая штука. Почему один рождается с золотой ложкой во рту, а другой в Индии, в трущобах? Но куда ты пойдешь, кому будешь доказывать? Научись справляться с тем, что тебе дано. Научи чему-то хорошему другого, сына своего научи. В этом жизнь. Мы постоянно себя с кем-то сравниваем, этот вечный вопрос: «А почему не я?» В Библии сказано: всё, что вы делаете, делайте как для Господа. Мне это место очень нравится. Если ты искренне верующий человек, если ты думаешь, что Господь смотрит на тебя, то делай всё, как для Него, во всём.
«Я НЕ ФАНАТ ТЕАТРА»
– В профессии вы чувствуете руку Бога?
– Для меня жизнь больше, чем профессия. Если твою жизнь ведёт Всевышний, думаю, что профессия подтягивается. Я не из тех людей, которые говорят: «Вся моя жизнь – театр». Моя жизнь – это моя жизнь, в которой очень много чего происходит. Театр – это её часть. Прежде всего, я в этот мир пришёл как человек, который со временем оброс всякими социальными ролями. Есть фанатичность в профессии, но я не фанат театра, хоть и очень его люблю.
– Вы известный в городе актер. Вам сложно удерживать себя в рамках интереса к ремеслу, не перетекающего в звёздность?
– Надо чтобы люди со стороны сказали. Мне кажется, я очень простой человек. Как-то даже не думаю, что ли, об этом. Хотя была ситуация, когда мне одна зрительница написала: «Вячеслав, я от вас такого не ожидала… Я с вами вчера поздоровалась, а вы прошли мимо». А я вообще не помню этого! Даже думаю: «А где ж я вчера был-то?» Надо делать скидку на то, что все люди – люди. Реально кто-то кого-то не разглядел, не понял. Я до сих пор отвечаю на все сообщения, которые мне приходят. Иногда люди пишут: «Мы едем из другого города на такой-то спектакль, какой там состав?» Если я узнаю, я этому человеку обязательно отвечу. Он ведь у меня почему-то спрашивает. А потом, очень часто, знаете, размышляю, о врачах. Моя профессия, конечно, классная, но человек спас реальную жизнь, а что сделал ты?
– Для вашей профессии это частая претензия. Как и обвинения в тщеславии.
– Мне нравится слово «служение». В Библии есть притча, как хозяин раздал своим слугам таланты. Кто-то приумножил, а кто-то зарыл в землю и сказал: «Я его сохранил». К профессии надо относиться как к тому, что тебе дано свыше. Часто вижу, как футболист в конце матча молится, поднимает руки к небу. Мне это очень понятно.
– Вы часто появляетесь в эпизодических ролях. Не означает ли это неправильно распорядиться талантом?
– Сейчас реже, но вообще я всегда играл всё. Зачем-то же тебе это дается. Помню, в «Поминальной молитве» был одним из евреев. Это очень маленькая роль. В тот момент к нам приехал режиссёр Валерий Юрьевич Кириллов. В конце спектакля пришел на поклон, а после спросил меня: «Слав, ты кого играешь?» Я говорю: «Я второй еврей». Он говорит: «Ты выходишь на поклон, как будто кого-то хоронишь. Ты второй еврей! Какая бы ни была у тебя роль, ты должен нести эту радость творчества». Это было очень много лет назад, а я до сих пор помню те слова.
И ЖИТЬ ТОРОПИТСЯ, И ЧУВСТВОВАТЬ СПЕШИТ
– Одна из крупных ролей последних лет – Онегин. Вы не раз говорили, что сыграть его – это вызов. Вам привычнее роль Ленского, а через много лет хотели бы сыграть Дон Кихота. Что у вас общего с ними?
– Люблю чудиков. Не сумасшедших фриков, а таких, немножко чудных людей по жизни, у которых внутри живет клоун, не разучившийся мечтать. Ленский для меня такой. Дон Кихот чуть сложней. Недавно углубился в Мюнхгаузена. Наверное, есть элемент какого-то юродства в них. Они сбивают людей с привычного курса, уводят от обыденности, заставляют задумываться о том, о чем не думалось прежде. Потрясная метафора, когда Мюнхгаузен вытащил за волосы из болота себя и коня. Это же про нашу жизнь. Тебя никто не вытащит, если сам не захочешь.
– Вспоминаю, как вы говорили, что порой сложно оправдывать героев, которых вы играете. У вас высокие моральные требования к людям?
– Может быть. Вы застали спектакль «Близкие друзья»? Двое парней и девушка, немцы, рассказывали про дружбу, и в какой-то момент там возникали идеи, что они хотели бы жить втроём. Было сложно, я не всегда понимал характер и поступки персонажей. Но не помню, чтобы я хоть раз отказался от роли. Даже когда «Онегина» мы делали, говорил режиссеру: «Кость, ну вот что ж он за гад такой?» И потом понимаешь, что это не он, а ты такой человек. Возможно, ему в жизни дано испытание, связанное с гордыней, которое он не прошел.
МАЛЯР НЕГОДНЫЙ МНЕ ПАЧКАЕТ МАДОННУ РАФАЭЛЯ
– Кто вы в споре Моцарта и Сальери?
– Играл и того, и другого. Мне хотелось бы быть Моцартом. Близки его наивность, любовь к жизни. Сальери играл в колледже, мне тогда было очень мало лет. Помню, что после показа ко мне подошла педагог и сказала: «Много в тебе отрицательного обаяния».
– Точно. Лжедмитрий в вашем исполнении – полное попадание.
– Вечная тема – в театре выходит приказ, и ты думаешь: «Кто? Да куда там? Ну где я это возьму?» Начинаешь репетировать, разбираться, думать. А потом тебе пишут, как вы говорите, «попадание», и понимаешь – всё сработало. Мне нравилось, как роль развивалась, с актёрской точки зрения это всегда любопытно. В «Онегине» первый акт я играю вообще практически на одной ноте – всё неинтересно, я жизнь видел, я всё это знаю.
– Опять же отрицательное обаяние.
– Да-да, это вообще постоянно со мной.
– Минуту назад вы от него отрекались.
– Когда тебе такие роли дают, ты уверен, что в тебе этого нет. Когда мне дали Онегина, я подумал, режиссёр ошибся. Мы с ним работали до этого, и сразу мысль: «Он меня плохо знает, у него будут проблемы…» Потом читал комментарии про то, что только Кирилл Бессонов может сыграть Онегина. И думал: «Да походу!» А потом, мне кажется, спектакль вырос, мы сейчас его гораздо лучше играем. Про отрицательное обаяние – может, я этого не замечаю, несмотря на то, что не считаю себя каким-то лучезарным мальчиком. Знаете, о чем я думаю и переживаю? Если бы я был фанатом театра, было бы все по-другому? Может, в плане своего таланта я сделал бы больше? Но надо жить, наверное, как чувствуешь. И я чувствую, что если я не встречусь со своим братом, не съезжу к родителям, буду ощущать себя неполноценно. Я бы очень не хотел, чтобы однажды мой сын давал интервью и сказал: «Отец? Я мало что про него знаю». Это страшно. Талант – всего лишь часть жизни.
Беседовала Ольга НОВИКОВА
Фото областного бдраматического театра
