Облдрама открыла 250-й театральный сезон пьесой позапрошлого века
Юбилей старейший калужский театр встречает классикой Антона Павловича Чехова. Главный режиссер Роберт Манукян представил на суд зрителя свою трактовку загадочной комедии, тайны которой не раскрыты до сих пор. Наш корреспондент посетила предпремьерный показ накануне вылета «Чайки» к большим софитам.
РУКОПИСЬ И СЕРДЦЕ
Октябрьским вечером с моим знакомым приключилась история. Время это совершенно особое. Шорох шагов по прелой листве раздается не в ушах, а где-то под ребрами. Бросив тело в улицу, он брел после неудавшегося предложения. Она сказала «нет». Что ж, бывает: любовь неотделима от испытаний.
Это был вечер, когда отказ искушенной публики испытал любовь Антона Павловича Чехова к театру. С тех пор как в стенах Александринки она отринула его рукопись и сердце, прошло сто тридцать лет.
За эти годы октябрь совсем не изменился. Да и «Чайку» на самых разных сценах отвергали не раз. Став символом МХТ, даже на родных подмостках она не избегала критики. Тем интереснее, что калужский драматический театр, в котором десятилетиями не звучал чеховский голос, решил избрать эту пьесу для открытия юбилейного сезона. Заявка выглядит как ставка на зеро – всё или ничего.
«ВРУ ПРОТИВ СЦЕНЫ»
«Чайка», как все смелое и прогрессивное, уже на старте была окутана флером сопротивления. С неё началась новая эра драматургии: все персонажи равнозначны и несут свою правду, смыслы скрыты за бытовыми действиями. Чехов усилил и без того раздражавшее современников новаторство провокацией, подписав приговор – «комедия».
Один из рецензентов пишет: «Ничего себе комедия! Герой дважды стреляется и один раз успешно». Ну, рецензенты вообще люди малоприятные. Хотя стоит вспомнить, что против жанрового определения шел даже Станиславский.
В эти лирические споры у камина достаточно экстравагантно врывается Роберт Манукян, объявивший спектакль мелодрамой. Для постановки, где конфликты сосредоточены вокруг социально-философских вопросов, а не любви и брака, это, мягко говоря, неожиданно.
Антон Павлович признавался: «Страшно вру против условий сцены». Возможно, мы имеем дело с еще одним сознательным вызовом.
ОЗЕРО НАДЕЖДЫ
Увы, школьная программа редко балует Чеховым, поэтому позволю себе несколько штрихов. Действие происходит в усадьбе Сорина. Константин Треплев, сын актрисы Аркадиной, пытается создать «новое искусство» и ставит спектакль с Ниной Заречной. Постановка проваливается. Вскоре Нина сближается с Тригориным, известным писателем и любовником Аркадиной, и уезжает за ним в Москву. Через два года, брошенная, возвращается. Треплев по-прежнему любит её, но она снова не отвечает взаимностью. Пьеса заканчивается звуком выстрела.
Как и многие постановки, калужская драма избирает местом действия домашнюю сцену, на которой Треплев ставит спектакль. Её вращение становится визуальной метафорой цикла: время движется, но в жизни героев ничего не меняется. На ней натянуты кулисы – полотно для театра теней. Оттенков смысла в игре силуэтов много, но в основе – утопическая встреча душ, которой так не хватает героям.
Радикальное решение – отсутствие озера. Для «Чайки» это сакральный сверхперсонаж: без озера чайка – просто птица. Режиссёрский жест меняет онтологию пьесы: спектакль лишается чеховского «подводного течения». Остаются только комната, герои и их равнодушие – своего рода урбанистическая драма о людях, медленно убивающих друг друга.
В этом бытовом мире возникает другой символ – кресло-качалка. Оно становится эрзацем тепла: в нём Треплев сворачивается, произнося монолог о материнской любви, в нём Сорин становится свидетелем уходящей жизни, в нём звучит исповедь Тригорина. Кресло-качалка объясняет суть жизни героев: двигаясь, никто не сошёл с места.
«В ВАШЕЙ ПЬЕСЕ ТРУДНО ИГРАТЬ»
Сложность «Чайки» в том, что её успех определяется не столько режиссурой, сколько актёрскими работами. Здесь нет второстепенных персонажей – каждый является отражением авторской мысли.
Есть у меня одна – впрочем, простительная молодой любопытной девушке – слабость: жутко люблю подслушивать, о чём шепчутся соседи во время спектакля. Вот и теперь сзади доносится: «Как его зовут? Алексей? Лёша?» Не знаю, какое из обращений предпочитает Алексей Чепелев, но уверена: в ближайшее время его имя будет на устах у многих поклонников театра.
Его нынешняя работа – Треплев – показывает психологический надлом героя с той степенью достоверности, которую редко встретишь среди молодых артистов. На глазах Костя превращается в человека, задыхающегося от реальности, в которой нет места его правде.
Конечно, и Треплев, и Тригорин – две писательские ипостаси Чехова. Но настоящее камео – саркастичный врач Дорн, едва ли не единственный, кому нравится пьеса Треплева. Намек на симпатию автора к «новым формам», коей является и «Чайка». Исполнитель Сергей Вихрев – одна из находок спектакля: после смены костюма он поразительно похож на писателя, некогда обмолвившегося: «Медицина – моя законная жена, а литература – любовница».
Знаковым получилось взаимодействие Треплева и Сорина. Ближе к финалу режиссёр выводит их на одну линию авансцены: слева – погибающий писатель, справа – выживший мечтатель. Оба – один и тот же человек, сделавший разный выбор: сгореть дотла или сберечь себя, так и не решившись жить.
Роль Тригорина у мэтра калужской сцены Кирилла Бессонова вышла ожидаемо сильной. Неудовольствие, с каким он слышит разговоры о Нине; подступающие слёзы во время откровения о том, что ему не стать Тургеневым; микрожест с проверкой карманных часов, будто он опаздывает жить, – всё это приковывает внимание к актёру, выделяя его даже в общих сценах.
ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ КУРЬЁЗ
Как ни хороши актрисы, занятые в спектакле, нельзя сказать, что все они в равной степени цепляют зрителя. Прекрасна Наталья Бушина в роли Маши. Сразу вспоминается Евгения Добровольская, когда-то затмившая своей Шамраевой добрую часть актёрского состава МХТ.
Аркадина подана карикатурно: вместо сложной, эгоистичной, но всё ещё живой женщины на сцене возникает эстрадная фигура. В её исполнении звучит песня на шекспировский сонет – «Как тот актёр, который, оробев…». Возможно, реверанс в сторону Чехова, которого называли «вторым после Шекспира». Но отсутствие этой музыкальной паузы сюжет пережил бы спокойно и, скорее всего, с облегчением.
Заречная – одна из сложнейших ролей. По воле случая при Чехове она досталась Комиссаржевской, после которой её невозможно играть «просто». Здесь же внутреннего переворота героини не происходит. То и дело рядом оказываются те, кто перехватывает взгляд. Даже каноническое «Я – чайка» звучит не как кульминация, а как красивая фраза, повисшая в воздухе.
ЧЕХОВСКОЕ РУЖЬЁ
Если вы полюбопытствовали отзывами о премьере, то не могли не заметить: все хвалят интригующий финал. Я бы не сказала, что он так уж неочевиден. Куда интереснее предтеча – сцена, в которой Нина оказывается больной фантазией Треплева, его диалогом с собой.
Другая находка – свет. Она стоит в красном, он – в синем, и в этом разрыве звучит: «Мне холодно, как в подземелье». Он замёрз, она сгорела. Две несовместимые стихии.
Чехов говорил: если в первом акте висит ружьё, в последнем оно должно выстрелить. В этом спектакле душа Треплева «застрелилась» задолго до звука спущенного курка. Всё, что происходит на сцене после, – его посмертный сон, попытка ещё раз прожить то, что уже нельзя изменить.
ВРЕМЯ СОБИРАТЬ КАМНИ
Судьба моего знакомого вам известна. Что же касается предложения, сделанного публике Робертом Манукяном, – зритель, если и не сразу ответит «да», то однозначно скажет: «Мне надо подумать». А это в случае со спектаклем гораздо важнее.
Ольга НОВИКОВА
Фото Виктора Кропоткина
