На сцену калужской драмы прибыл «Трамвай «Желание»
В череде октябрьских премьер областного драматического театра – долгожданное пополнение. С апреля мы наблюдали, как под руководством режиссера Дмитрия Бурханкина на сцене собирается знаменитая американская пьеса Теннесси Уильямса. Спектакль, начинающийся как личная драма, постепенно превращается в древнегреческий миф о жертвоприношении. Как это происходит, разбиралась наш корреспондент.
ЖРЕБИЙ БРОШЕН
Артисты вышли на поклон. Неожиданно ловлю на себе обеспокоенный взгляд. Коллега, обернувшись с переднего ряда, шепчет: «Как ты будешь об этом писать?» Лучшего комплимента спектаклю я бы не изобрела.
Полифония смыслов, нанизанных Дмитрием Бурханкиным, настолько значительна, что угрожает зрителю маленьким утоплением. «Как писать?» – вопрос стоящий. Да черт его знает! С присущим журналистам нахальством трактовать режиссёрский замысел так, как вздумается, – это из очевидного. Из неочевидного – когнитивно сложных людей простые вещи не будоражат. Так я бы описала и тех, кто ставил спектакль, и тех, кто должен его смотреть.
ПИФИЯ ИЗ НОВОГО ОРЛЕАНА
Пьеса «Трамвай «Желание» не совсем близка нашему менталитету. Действие происходит в Новом Орлеане после Второй мировой. Бланш Дюбуа приезжает к сестре (Елизавета Лапина) и ее мужу (Кирилл Бессонов), польскому иммигранту, вернувшемуся с поля боя. Драматургия держится на конфликте утонченности Бланш и грубой телесности Стэнли. Вряд ли неискушенный зритель с первой ноты разглядит здесь противостояние аристократии южных плантаторов и рабочего класса заводов. Режиссер не берет эту плоскость для исследования (хотя там и есть намек на посттравматический синдром героя), выбирая куда более занимательную тему античности.
Вы спросите, причем тут конфликт в американской семье и античность? Дело не только в замысле постановщика, но и в тексте пьесы. Вспомните реплику Бланш: «Мне сказали сесть на трамвай «Желание», пересесть на «Кладбище» и проехать шесть кварталов до Елисейских полей!» В греческой мифологии Елисейские поля – часть загробного мира. Щедрый спойлер того, что произойдет с героиней.
Сцена устроена как перевертыш. На одной стороне – наполненный джазом Новый Орлеан, на другой – квартира сестры Бланш. Эта половина вызвала у зрителей самые разные ассоциации. Моя – древнегреческий театр. Его центральная часть – орхестра – имела круглую форму, а в середине находилась фимела – жертвенник. Именно там произойдет символическая гибель героини. Если быть совсем смелой в предположениях, речь о святилище в Дельфах – месте, где человек остается один на один с судьбой. Здесь жрица Пифия, сидя на треножнике, выкрикивала пророчества. К ней мы вернемся немного позже.
АННУШКА УЖЕ РАЗЛИЛА МАСЛО
Всё в спектакле указывает на неотвратимость судьбы. Сама сцена – словно гигантский часовой механизм рока. Сначала круг поворачивается с методичностью жерновов, а к концу заметно ускоряется.
Здесь уместно вернуться к Пифии. У Уильямса это уличная торговка. У Дмитрия Бурханкина – яркая женщина в черном (Светлана Никифорова), которая параллельно с основным действием делает похоронные цветы в каморке. Каждый раз, когда у Бланш появляется шанс на счастье, рядом неумолимо возникает эта мрачная фигура. Под конец героиня даже вступает с ней в диалог: «Нет, нет, пока не надо!» – давая понять, что для нее самой исход очевиден. Что-то в стиле «Меня только что зарезало трамваем на Патриарших, приезжай».
Бланш в исполнении Анны Сорокиной – не статичный символ эпохи, а живая женщина, полная боли от сознания своей инаковости. Это очень интеллектуальная игра, обнажающая сложность женской любви, грубость мира, который из скрипки Страдивари вырезает Буратино. Хрупкость героини делает ее гибель античной. В греческой трагедии герой погибает не потому, что слаб, а потому, что не может изменить своей природе.
СЛЫШУ, ЧТО ПЕЛА ОНА
Не забывайте, что всё вышесказанное – моя фантазия. Мы же находимся в американской квартире. Спектакль – воспоминания Бланш, которыми она делится с психотерапевтом (Дмитрий Трифонов). На большом экране транслируют ее взгляд. Исповедь на таком расстоянии становится особенно откровенной. Хотите и здесь отсылку к древним грекам? Поскольку их театры были огромны, разглядеть мимику актера помогал просопон – яркая большая маска, дававшая возможность понять эмоции персонажа.
Доктор, которого нет у Уильямса, – фигура двойная. Первая мысль, конечно, Фрейд, который, как исследователь-патологоанатом, препарирует душу Бланш. Однако его хладнокровие – не только равнодушие врача, но и дистанция философа. Вопросом о том, какие формы жизни сильны, в это время задавался Ницше. Обречена ли Бланш? – вопрос однозначно его компетенции.
В завершение врач исполняет песню из цикла Роберта Шумана «Любовь поэта» на стихи Генриха Гейне. В переводе примерно так: «Слышу ли песни звуки, что пела когда-то она, – душа моя хочет разбиться, неслыханной боли полна». Это добавляет ему человеческого измерения: я знаю, что ты чувствуешь, но могу лишь петь вместе с тобой.
УКРОЩЕНИЕ СТРОПТИВОЙ
Всякий журналист чтит сплетни – удивительный, недооцененный жанр. Поделюсь с вами одной, взяв честное слово никому не рассказывать услышанное. Мнения относительно кульминации постановки в нашей редакции разделились. Как это бывает со всякой стоящей вещью – от «гениально» до «это всё испортило». Рассказываю.
Сцена насилия Стэнли над Бланш у автора пьесы работает на символизм: побеждает рабочий класс. Но мы помним, что в описании спектакля указано: «подлинная античная трагедия», поэтому стараемся не удивляться, когда Стэнли выходит на сцену в трусах, плаще и шлеме. Тут мы с вами, любители творчества Гомера или Кристофера Нолана (определите, сколько вам лет, сами), воскрешаем в памяти царя Агамемнона. Вообще, Стэнли чаще сравнивают с Дионисом – покровителем виноделия и веселья. Но это явно не тот случай.
Агамемнон – легендарный победитель Троянской войны. Рядом с ним всегда возникает его соперница, царевна Кассандра – предсказательница, которой никто не верит. Кассандра предупреждает о гибели Трои, Бланш – говорит правду о Стэнли. Обеих почитают за умалишённых. Не зря, кстати, на Бланш тога и золотой венок, который в Элладе надевали не только на победителей, но и на тех, кого готовили к закланию. Героиня хочет казаться царицей, а становится жертвой, над которой Агамемнон уже занес меч.
Еще одна острая во всех смыслах деталь: Бланш в ответ поднимает против него вилку. Это не битва Ахилла с Гектором, а она – не воин и не герой. Она женщина, которая пытается защитить свою душу. И, как мы уже выяснили, не питает иллюзий, что вилка ее спасет. Тоже своего рода дерзость Кассандры, которая уже видела свой конец, но всё равно бросала вызов богам.
НАРУШИТЬ КЛЯТВУ ГИППОКРАТА
А теперь, что называется, пристегните ремни. Свет на сцене становится ядовито-зеленым. Вокруг героини, в масках, кривляясь, начинают скакать обезьяны. Скажете: джунгли, эволюция, первобытные невежды. В школе биологии я предпочитала литературу, поэтому возвращаю вас к красавцу Дионису. Вокруг него вечно вились менады – почитательницы его талантов. Однажды дамочки обиделись на царя Пенфея за то, что тот не признал божественность Диониса. Влюбленные женщины, конечно, за тысячи лет совсем не изменились…
В растерзании Пенфея, помимо менад, участвовала его мать Агава, в безумии принявшая сына за льва. В нашем спектакле Агава – это психиатр. Тот, кто должен был исцелять, присоединяется к обезьянам, становясь мучителем. В этот момент мы четко видим противопоставление «я – они». Бланш играет в одиночку.
«Мда…» – скажете вы. А я ведь предупреждала, что фантазерка.
БИЛЕТ В ОДИН КОНЕЦ
Почему я использую фантазию как щит? Потому что, помимо либретто и некоторых атрибутов, к мысли об античной трагедии нас мало что приближает. Если зритель не копнул экскаватором в базальтовый слой культурологических исследований, актер в нижнем белье и шлеме вызовет несколько вопросов.
Но театр – искусство условности. Дмитрий Бурханкин строит спектакль не на бытовом правдоподобии, а на архетипах. Если режиссер намеренно использует эти коды, значит, он ждет зрителя, готового их прочитать.
Даже не знаю, дорогой читатель, что сказать своей коллеге. Спектакль-ловушка заманивает интеллектуальным ребусом, а в конце бьет в сердце античным роком. Пожалуй, это билет в один конец. Не только для Бланш Дюбуа, но и для зрителя, который, прокатившись с ней на одном трамвае, уйдет с вопросами куда более масштабными. Но равнодушным точно не останется.
Ольга НОВИКОВА
Фото Виктора Кропоткина
