Спектакль северной столицы показали на калужской сцене
Большой драматический театр имени Г. А. Товстоногова побывал с гастролями в нашем городе. Спектакль-импровизация «Моцарт и Сальери» режиссера Александры Толстошевой – экспериментальная постановка, где классика превращается в джаз, а зритель становится соавтором происходящего на сцене.
МАЛЕНЬКАЯ ТРАГЕДИЯ
Пусть и скромные по срокам, гастроли БДТ – событие, призванное внести приятное и долгожданное разнообразие в театральный ландшафт города. Областная драма отвечала за гостеприимство, а художественное наполнение – заслуга легендарного коллектива.
Правда, путь к просмотру оказался прегражден неожиданным фарсом. Половина зрителей, пришедших с билетами, с удивлением обнаружили, что их места уже заняты. Администраторы пребывали в недоумении, а телефоны тех, кто мог бы разрешить ситуацию, хранили гробовое молчание. Поневоле задумаешься: может, и правда – гений и злодейство вещи несовместные?
СОЮЗ ДВУХ СЫНОВЕЙ ГАРМОНИИ
Если в фойе царила растерянность, то на подмостках – режиссерская воля, сознательно разрушающая все ожидания.
Подобно страданиям великих романов, заточённых в школьную программу, маленькая трагедия «Моцарт и Сальери» стала пошлым синонимом зависти в умах поколений. На самом деле Пушкин не только не сталкивает своих героев, но и указывает на их родство. Ремесленник и гений, как король и пешка, после игры угодили в одну коробку. Эта мысль неоднократно проигрывается в спектакле.
Действие происходит на железной дороге, уходящей в темноту. Вдоль горят свечи. Есть в этом что-то загробное. На краю мира сидят Моцарт (Андрей Феськов) и Сальери (Павел Юринов) – два мужика, которым осточертело проигрывать один и тот же текст о себе.
Дорога символизирует саму судьбу, рельсы которой идут параллельно. Талант настораживает, гениальность – ужасает, но творческая стезя, как бы ни спорил с этим один из героев, для каждого будет одинаково тернистой. На это зрителю ближе к концу неприкрыто намекнет реквием Сальери на стихи Кормильцева: «Я раньше и не думал, что у нас на двоих с тобой одно лишь дыхание».
Над всем хаосом возвышается третий герой – Володя (Владимир Розанов). Зрителям его представляют как Сашу Пушкина. Он же слепой скрипач, играющий на баяне. Смысл его присутствия – живое напоминание о том, что всё это кем-то придумано.
И пока Моцарт с Сальери мечутся в своей временной петле, Володя сидит в стороне и смотрит на них с той же отстранённой усмешкой, с какой Пушкин, придумавший миф об отравлении, вероятно, смотрел на своих героев.
СЛЕДСТВИЕ ВЕДУТ КОЛОБКИ
Спектакль БДТ существует в формате, который театральные критики называют «процессуальным театром». Трагедия проигрывается по кругу: цикл, отбивка – и всё начинается сначала. Как заявлено, за вечер текст может прозвучать от двух до четырех раз в зависимости от импровизационного потенциала исполнителей. Хотя здесь, по мне, есть некое лукавство.
Несмотря на показную открытость, импровизация имеет чёткие пределы. Некоторые реплики из зала актерам обыграть не удавалось, а где-то это получалось очень удачно. Например, когда герои дошли «до кондиции», зал крикнул: «Позор и стыд!» Сальери не растерялся: «А вот Юра Борисов – это не позор?» На что был зрительский ответ: «Хороший Гамлет в МХТ!» Так и работает процессуальный театр: не боится случайностей, а сам их провоцирует.
Периодически актёры нарочито разыгрывают конфликт между собой – как будто они просто репетируют, вчитываются в текст, ссорятся в перерыве. Граница между «я – Сальери» и «я – Павел Юринов» стирается. В середине у этого персонажа начинается практически сольный стендап – и, хотя видно, что он заготовленный, харизма актера доводит зал практически до истерики.
Комедия вообще работает славно. Спектакль всё время смеётся то над собой, то над нами.
Моцарт выпивает яд и говорит: «Что-то мне нехорошо, наверное, межреберная невралгия». Зрителю частенько намекают: то, что мы привыкли считать великим сговором, поворотным моментом в истории, на деле происходило как у обычных людей – за стопкой водки, с нелепыми комментариями. Любопытно, что, умирая, Амадей зовёт Пушкина, Шекспира и Вольтера – тех, чьи смерти тоже становились предметом заговоров и обсуждений.
Впрочем, смех здесь не самоцель. Это способ снять с классики позолоту. Когда Сальери просит сыграть что-нибудь из своих шедевров, в зале вдруг вспоминают: «Музыка Сальери была в мультике «Следствие ведут колобки»!» Актёры блестяще обыгрывают эту реплику, вновь делая пушкинский текст не скрижалью, а поводом для разговора.
НЕ ВЕРЮ!
Строчка, с которой начинается трагедия, обыгрывается многократно: «Все говорят, нет правды на земле. Но нет ее и выше». Она доводится до абсурда, становясь к концу смешным рефреном. В оригинале она отсылает к идее Сальери о том, что небеса несправедливо даруют талант кому попало (Моцарту). Здесь же примешивается еще один оттенок: даже после смерти обоих, на загробных рельсах, правды нет. Герои знают, что зритель всё равно не поверит в невиновность Сальери. Отсюда их возрастающая с каждым циклом усталость – они разыгрывают суд, приговор по которому вынесен заранее.
Поэтому ни в одном круге Сальери не скрывает своего намерения отравить гения ни от Моцарта, ни от зрителя.
В первом цикле умирает Амадей. Во втором – сам Сальери. В третьем градус абсурда накаляется – Сальери в сто пятый раз рассуждает о том, что гений и злодейство несовместны. Моцарт иронизирует: «Так выпей сам!» «Поймал!» – вздыхает тот.
Спектакль не имеет фиксированного времени. По словам режиссера, он может быть остановлен в любой момент – хотя, бьюсь об заклад, три повторения – наиболее частый сценарий. Несмотря на флер вседозволенности, структура повествования просматривается довольно четко.
А СУДЬИ КТО?
Классические правила в постановке все время нарушаются. Неискушенного зрителя это нервирует со старта – Сальери с электрогитарой в руках носит то зимнюю шапку с помпоном, то парик Моцарта, сочетая колготы с кроссовками из секонда. Сам Амадей похож, мягко говоря, на бродягу из соседнего двора. Великие мира сего играют в шахматы конфетами. Музыка тоже слегка экстравагантна для восемнадцатого века – ВИА «Синяя птица», «Наутилус», завершает плейлист меломана «Гражданская оборона». Рискну предположить, что так подчеркивается вневременность рассказываемой истории.
Кстати, о правилах. Гости северной столицы обозначили их заранее: можно уходить, если не нравится, разговаривать, снимать – короче, наслаждаться процессом. У одной из моих соседок во время просмотра ярко загорелся экран телефона. Со скоростью молнии материализовалась администратор: «Вы мешаете другим смотреть!» Питерская свобода слегка споткнулась о калужскую театральную реальность…
С соседками мне вообще жутко повезло. Одна, толкая другую, спрашивает: «Ты че-нибудь понимаешь?» Ответ привести я могла бы, но, во-первых, такие выражения употреблять столь юным леди не пристало, а во-вторых, они будут изъяты нашими редакторами хотя бы из чувства человеколюбия.
В противовес партер гудел и рукоплескал. Гротеск был пойман моментально. Здесь, собственно, возникает главный парадокс спектакля. Режиссёр сознательно выносит за скобки традиционный конфликт гения и ремесленника, но взамен предлагает зрителю другой, гораздо более острый – конфликт двух типов восприятия.
Зритель «реалистический» ищет в происходящем ответы на «вечные вопросы»: зависть, справедливость, тайну. Зритель «игровой» воспринимает сцену как территорию свободы. Для него спектакль – не трагедия, а карнавал о бессмертии текста, который можно пересобирать бесконечно.
Спектакль БДТ – по сути, лакмусовая бумажка. Он не отвечает на вопрос «Отравил или нет?», а задаёт зрителю другой: «А ты сам кто?» Все мы, по-своему, Моцарты и Сальери. Кто-то готов отпустить условности и наслаждаться творчеством во имя творчества, а кто-то – будет верен проторенным сценариям и вечным ценностям. Первые меняют мир, вторые – наполняют его смыслом. Жизнь, очевидно, возможна, только когда есть и те, и другие.
Ольга НОВИКОВА
Фото из социальных сетей областного драматического театра
