В Калужском драмтеатре состоялась премьера «Кроткой»
Для своего третьего спектакля на подмостках облдрамы молодой режиссер Андрей Соловьев выбрал одну из самых непростых вещей Фёдора Михайловича. Повесть, которую Достоевский назвал «фантастическим рассказом», вот уже полтора века театр пытается превратить в диалог. Что вышло из этого во второй премьере юбилейного сезона, разбиралась наш корреспондент.
ОТ АВТОРА
Я прошу извинения у моих читателей, что на сей раз вместо статьи в обычной ее форме даю лишь эту фантазию.
Дело в том, что моим текстам стали приписывать претенциозное слово «рецензия». Спешу успокоить схватившиеся за сердце умы: в очереди за жанром и истиной я не стою (скажете, что совершеннейшее кокетство, и будете правы).
Прошу считать меня зрителем, сдающим в аренду свои мысли. Любые фокусы со словом мне представляются занятием достойным, рамки – тесными, люди думающие – исключительными. В этом всё, что связывает меня с литературой, театром и жизнью.
КТО БЫЛ ОН И КТО БЫЛА ОНА
Муж и жена. Ему сорок один, ей – шестнадцать. Она нарушает его правила, он наказывает молчанием. Дальше – по английской писательнице Остин: «Я бы простила ему его гордость, не задень он мою». Супружеское ложе раскалывается надвое. Окно. Освобождение. Единственный вопрос: почему?
«Кроткую» можно ставить только тогда, когда есть исполнитель главной роли. Текст представляет собой монолог-рефлексию героя, уясняющего себе причины смерти жены. Сложность воспроизведения этого потока сознания на сцене сравнима, наверное, только с постановкой «Записок из подполья». В этом смысле спектаклю повезло с Дмитрием Трифоновым, который обладает не только широким профессиональным диапазоном, но и несомненной чуткостью к текстам Достоевского, без которой не сыграть человека, допрашивающего самого себя. Можно дискутировать о смыслах постановки, но вряд ли о том, что Ростовщик в его исполнении – всерьез и надолго. Дмитрий в этой роли удивителен. Остановлюсь именно на этом слове.
Ростовщик выходит на сцену с монологом Барона из «Скупого рыцаря» Пушкина – первой из «Маленьких трагедий». Барон спускается в свой подвал, к сундукам с золотом, утверждая, что деньги дают ему власть над миром. В устах Ростовщика этот манифест становится ключом к пониманию происходящего: перед нами человек, который заменил любовь накоплением. Это оригинальная трактовка: Ростовщик Достоевского, которого привыкли выводить из «человека из подполья», здесь оказывается наследником пушкинского властелина, правящего из подвала. Намеренно ступая на скользкую тропу дискуссии, рискну предположить, что именно здесь режиссёр сразу расставляет акценты: главными героями будут не Кроткая и её мучитель, а демон и его сундук.
Самый известный исполнитель роли Ростовщика в российской традиции, конечно, великий Олег Борисов. Роль его жизни, «оголенный экзамен», который он «сдавал» под руководством Льва Додина. Их спектакль начинался псалмом: «Боже! Ты Бог мой, Тебя от ранней зари ищу я; Тебя жаждет душа моя». Вспоминаю это не ради спора «кто прав?», а ради определения плоскости. С самого начала ясно: история Кроткой на сцене калужской драмы – не духовная, а социальная.
КРОТКАЯ БУНТУЕТ
В чём вообще трагедия Ростовщика? Конечно, это «лишний человек». Он – бывший офицер «блестящего полка», отказавшийся от дуэли с оскорбившим его сослуживцем. Это стоило ему карьеры: с тех пор он живёт с клеймом труса, вынашивая план мести. Кстати, когда он произносит в спектакле: «Вы отвергли меня, вы, люди» – зрительный зал озаряется светом, давая каждому возможность прочувствовать свою причастность к его судьбе.
С тех пор дуэль становится его способом говорить с миром. Реванш требует противника, и в этот раз он выбирает его сам. Ему кажется, что угнетённая жизнью Кроткая побеждена ещё до начала сражения. В описании спектакля читаем: «Она – тихая, ранимая, создана для покоя». В начале действия девушка вовсе становится его соавтором, перехватывая реплики из монолога, говоря о себе в третьем лице. Но вообще-то Кроткая – соперник равный. Если она тихая и ранимая, почему их брак превращается в клетку? Только из-за мучителя-мужа?
Даже находясь, казалось бы, в безвыходном положении, она колеблется: принимать ли от Ростовщика предложение о замужестве. Кроткая – жертва по обстоятельствам, но не по содержанию. Власть Ростовщика исключительно внешняя, обусловленная, что называется, собственностью на средства производства. По сути, теория Петра Петровича Лужина в действии: «Выгоднее брать жену из нищеты, чтоб потом над ней властвовать… и попрекать тем, что она вами облагодетельствована».
Её бунт начинается с сострадания к старухе, принесшей заклад. Поступок Кроткой – это проявление христианского милосердия и одновременно первый сознательный протест против «процентных» правил мужа. Едва ли не единственный раз, когда она запрыгивает на сундук вместо него, оказываясь выше и перехватывая власть.
Но дальше спектакль эту линию теряет. В сцене с Ефимовичем (Григорий Добрынин) Кроткая не раскрывается, не произносит монолога, в котором у Достоевского происходит «святое презрение добродетели к пороку». Из-за этого акцент смещается: она якобы изменяет мужу. Мотивация кинуться после этой сцены стрелять в него из револьвера не совсем понятна.
Меня заворожил взгляд, с которым, улыбаясь, актриса Елизавета Кондратюк смотрит в глаза Ростовщику. Сколько в нем вызова! Но эта деталь слишком мимолетна, чтобы понять, почему на самом деле она его не боится. А ведь в героине много конфликта: невозможность что-либо изменить и невозможность смириться.
Ефимович – единственный человек, рядом с которым Ростовщик предстает уязвимым. Бывший сослуживец стягивает с него белую перчатку – символ несостоявшейся дуэли. Становится понятно, что главный герой имеет власть только над одной женщиной, на которой вымещает всю обиду на отринувший его мир.
БЛАГОРОДНЕЙШИЕ ИЗ ЛЮДЕЙ
Достоевский не зря выносит в название такое необычное слово – «кроткая». Это отнюдь не синоним скромности или покорности. «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю», – произносит Иисус Христос во время Нагорной проповеди. Кроткий человек не отвечает злом на зло и полагается на Бога. Поэтому в самоубийстве героини слышится что-то ахматовское: «Тебе покорной? Ты сошел с ума! Покорна я одной Господней воле». Это внутренний протест против земных оков.
В спектакле, как мы уже предположили в начале, осознанно уходят от христианской темы. С одной стороны, решение интересное, потому что у нас иногда думают: поставил икону – и уже Достоевский. Образ Богородицы заменяет луч света. Затем, прощаясь с жизнью, Кроткая уходит в теплый поток, а Ростовщик остается лежать в холодном, загробном. Легко прочитывается: ей даровано спасение, а его душа мертва. С другой стороны, для раскрытия глубины образа Кроткой, которой спектаклю не хватило, икона важна. Почему, например, по Достоевскому в руках у нее образ Небесной Царицы, а не Спасителя? Это мать, которой у нее не было и которой она сама никогда не станет. Сильное женское начало, с которым она себя отождествляет и, отдавая икону в залог Ростовщику, попадает в ад.
Продолжая тему демона из подвала, через постановку лейтмотивом проходит мефистофелевский тон Ростовщика. В его руках появляется «Фауст». Мне видится, что Фауст у Достоевского – не столько знак того, что Ростовщик – Мефистофель, сколько намёк на судьбу Кроткой-Гретхен, которой небеса говорят: «Спасена!».
СОН ГОРДОСТИ
Как страшно любить, дорогой читатель! Встать к человеку спиной, вручить ему нож и верить, что он никогда им не воспользуется. Так, верно, чувствует себя Ростовщик, «преданный» всем миром. И как это противоречит христианской традиции, гимну апостола Павла: «Любовь всему верит, все переносит».
Любовь для главного героя отнюдь не безопасна. Его молчание – не только насилие, но и способ вернуть себе контроль: оно позволяет не подпустить человека на расстояние уязвимости. Кстати, молчание подчеркивается довольно частым отсутствием музыкального сопровождения: в эти моменты зал замирает, а внимание концентрируется на происходящем.
Выбор музыки хочется отметить отдельно. Рассказывая, как Кроткая приходила к нему с закладами, Ростовщик продолжает цитировать Барона. В этот момент мы слышим чувственную пятую прелюдию Рахманинова. Она же возникает и во время монолога: «Тут-то догадался, что она добра и кротка».
Когда Кроткую показывают у тёток, звучит третья часть «Аппассионаты». Самая неистовая, «штормовая», где Бетховен уже не борется, а сокрушает. Предчувствие «темы судьбы», которая через двадцать лет прозвучит в Пятой симфонии. Музыка мира, ломающего героиню.
В сцене с попыткой убить мужа появляется «Лунная соната» – полноправный участник происходящего. Трагическое прозрение, реквием по любви и их отношениям.
Как Свидригайлов, подслушивая за стеной, Ростовщик исполняет серенаду Шуберта. Классически это, конечно, мольба, обращенная к возлюбленной. Но он поёт не ей, а в стену. И не для того, чтобы она услышала, а для того, чтобы заглушить то, что слышит он.
И ещё одно смещение, которое многое объясняет. Достоевский даёт петь Кроткой – и для героя это невыносимо, потому что пение значит, что она свободна. В спектакле песня достаётся ему. Мотив серенады он начинает зловеще напевать, когда принимает у Кроткой образ и складывает его в свой сундук. Он присвоил и её песню, и её Бога, и её смерть. И в этом сундуке – всё, что от неё осталось.
БРАЧНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ
Скользя взглядом по строчкам дневника Олега Борисова 1985 года, натыкаюсь на неожиданные размышления. Когда спектакль перенесли со сцены БДТ на сцену МХТ, встал вопрос о том, что взаимоотношения главных героев должны перетечь из плоскости ненависти в плоскость любви. Ведь «зависимость должна быть не только ее от него, но и обратная тоже». С этими соображениями, хоть изначально они и не были близки Борисову, я согласна. Но была ли между героями любовь – после просмотра постановки Андрея Соловьева ответить затрудняюсь. Герой Достоевского для меня – человек, у которого есть потребность, но нет возможности любить. А здесь я задаюсь вопросом: хочет ли он любить вообще?
Режиссер говорит в интервью: «Я надеюсь, что зритель захочет что-то изменить у себя в жизни после просмотра». Однако герои, на мой взгляд, доведены до такой звенящей гиперболы, что встретить их в жизни или задуматься о своей не побуждают.
В чем, например, сила постановки Льва Додина? В том, что обычный, внешне интеллигентный человек незаметно становится мучителем другого. И в том, что история эта, увы, встречается на каждом шагу. Думаю, вы и сегодня без труда вспомните браки, в которых молодость угнетается возрастом и опытом, подменяющими правоту.
Ничего плохого в другой трактовке нет. Сам Борисов пишет: «Достоевский – тысячи вариантов, не исключающих друг друга». Но тогда, пожалуй, не стоит позиционировать спектакль как «жизнь в одном действии». Само слово «жизнь» слишком многогранно для такого гротеска.
На первый план здесь явно выходит герой Дмитрия Трифонова. И не только потому, что он силой проработки своего образа связывает всю постановку воедино, но и потому, что Кроткая на его фоне не получает такого внутреннего развития – и это, судя по всему, режиссёрский выбор. Ростовщик показан тираном и деспотом, который избегает смотреть ей в глаза, но беспрерывно смотрит вслед, будто контролируя, чтобы жертва не ускользнула. Я бы сказала, что это драма о моральном насилии в духе фаулзовского «Коллекционера» – любовь как обладание, как стремление убить живую бабочку и поместить ее под стекло. Безусловно, всё это – в духе жанра «фантастический рассказ», обозначенного Достоевским.
ВСЁ ПЛАНЫ И ПЛАНЫ
– Вы ведь сейчас отснимете и уйдете через 20 минут? Нет, так не пойдет, – задумчиво говорит Андрей Соловьев оператору, занявшему место аккурат напротив сцены. Конечно, и актерам, и восприятию такое броуновское движение помешало бы. Но кто бы об этом подумал? Маленькая деталь, впрочем, выдающая в нем человека, который всё держит под контролем. Уверена, случайности здесь нет места – проект был выверен режиссером на всех этапах сборки.
И действительно, постановка – как минимум визуальное удовольствие. Видно, что подошли к ней не по обязанности, а из искреннего уважения, с вниманием к многослойности оригинала.
Пласт метафор плотный. Место действия – дом Ростовщика, где все заклады обернуты в прозрачную пленку, словно паутину, в которую главный герой заманивает добычу. Совершенно пронзительная деталь: в конце он завернет в эту же пленку ее туфли и поставит их на полку. В тексте Достоевского есть: «Опять я один… Нет никого – вот беда!» Он сожалеет не о том, что нет её, а о том, что нет вообще кого-нибудь. Любовь – это все-таки признание исключительности другого. Она для него не имя, а свойство. Кроткая, чьи туфельки станут очередным трофеем на его полке.
НЕ ЗНАЕШЬ ТЫ, КАКИМ Я АДОМ ОГРАДИЛ ТЕБЯ
К концу атмосфера накаляется. Кроткая беспрерывно кашляет, задыхаясь. Чахотка, от которой умерла первая жена Достоевского, – его сквозной образ: Мармеладова, Терентьев, Мари. Кульминацией мучений, когда она «лежит», словно распятая, на железной вертикальной кровати, становится восклицание Ростовщика: «Поговорим?!» Классическая история, как сейчас скажут, абьюзера, который решает попросить прощения, чувствуя, что теряет свою жертву.
Знаковую роль тут играет пушкинский сундук. Не сказала бы, что он заменяет белый гроб – символ чистоты и спасения. Гроб отсутствует вовсе. Но сундук явно становится продолжением линии Барона, воплощением ссудной кассы и жизни Ростовщика, которая в него умещается. Интересно, что истощенная Кроткая ложится ровно напротив сундука – как противопоставление ее жизни и его мёртвого груза.
ЕСТЬ ЛИ В ЗАЛЕ ЖИВ ЧЕЛОВЕК?
Мучительное самопознание героя в конце достигает катарсиса, который невозможно не пережить вместе с ним. Он совершил преступление против любви и этим попрал основной закон Божьего мира.
Вновь, как метроном, стучит маятник, закольцовывая постановку. Одна из кульминаций – Ростовщика, как вампира на солнце, ломает от христианской заповеди «Люди, любите друг друга». В его голосе вновь звучит Мефистофель или, если хотите, пушкинский демон. Итак, кротость служит Богу, а гордость – дьяволу.
Спектакль мне видится как плод работы творческой команды молодых людей, предъявляющих высокие требования к тому, что они делают. Как известно, внимание к мелочам рождает совершенство, а совершенство – уже не мелочь.
Ольга НОВИКОВА
Фото Виктора Кропоткина
