Металлический, свежий, немного терпкий. Предвестник дождя, запах озона вызывает разные ассоциации. Спутать его невозможно ни с чем. Грядущий месяц сулит нам не только майские грозы, но и разлитое в воздухе напряжение начинающейся предвыборной гонки – когда правду часто начинают подменять искусственно синтезированным запахом сенсации.
У этого явления есть устоявшееся имя – «постправда». Термин, который Оксфордский словарь объявил словом 2016 года, описывает ситуацию, в которой объективные факты значат меньше, чем обращение к эмоциям. Проще говоря: если новость попадает в вашу картину мира и заставляет сердце биться чаще – вы в неё верите. А цифры пусть остаются тем, кому они интересны.
Именно в такой реальности мы проживаем каждые выборы, традиционно сопровождающиеся волной фейков. Взять хотя бы классику жанра – бюллетени с «уже проставленными галочками». Этой байке сто лет в обед. Она кочует из кампании в кампанию, обрастая подробностями, как днище дрейфующего корабля ракушками. В прошлый раз писали про химический карандаш, в этот, не сомневаюсь, напишут про наночернила, управляемые через спутник. Коллективный невроз навязчивых состояний заставляет некоторых приходить на участок с уже готовым убеждением, что их голос ничего не решает. И ведь что интересно: авторы «страшилок» никогда не называют ни конкретного адреса участка, ни конкретной фамилии, ни факта, который можно проверить.
Я иногда думаю: почему мы так легко верим в плохое и так трудно – в нормальное? Почему новость о том, что «всё украдено», разлетается за час, а информация о построенной дороге или отремонтированной школе требует подтверждения в трёх нотариальных конторах? Ответ, как ни странно, подсказывает не политолог, а классик мирового кино.
Вернер Херцог в книге «Будущее правды» ввел понятие «экстатической истины». Это правда, которая прячется в эмоциональном, но часто трагическом мифе. Все знают о героической гибели экспедиции Роберта Скотта, замерзшей во льдах Антарктиды. И почти никто не помнит имя Руаля Амундсена – норвежца, который на самом деле первым достиг Южного полюса и спокойно вернулся домой. Правда фактов («бухгалтерская правда», как презрительно называет ее режиссёр) оказалась бессильна перед красотой трагического сюжета. Проигравший стал героем, а победитель – сноской в энциклопедии.
По тому же закону сегодня живут и фейки. Скучная реальность, в которой бюллетени спокойно лежат в сейфе, не выдерживает конкуренции с захватывающей дух историей о ночных вбросах и урнах с двойным дном. Людям нужна история, от которой пересыхает во рту. И желательно, чтобы в ней кто-то героически погибал – пусть даже в информационной войне.
Отечественный историк Владимир Мединский, переведя эту мысль с немецкого философского на русский бытовой, называет это проще: обычный человек никогда не разберется, где его мысли, а где те, которые ему «исподволь впарили». Так и получается: капитализм XXI века держится не на средствах производства, а на собственности на информацию.
Есть у Херцога и притча о палермской свинье, которая так долго сидела в тесной трубе, что сама приняла её форму. Примерно так же бездумное потребление фейков развивает устойчивый политический сколиоз: вроде позвоночник и требует фактической опоры, но пациент уверяет, что ему и так удобно.
Пытаясь перекричать эхо, власть оказывается в сложном положении. Опровергать каждый выпад в анонимных каналах нет ни времени, ни смысла – фальшивки распространяются как чих во время чумы. А молчание принимают за подтверждение. Работа тем не менее идёт: камеры, наблюдатели, протоколы… Эта рутина совсем не пахнет сенсацией. Но именно она служит зонтом, который не даст нам промокнуть до нитки, когда гроза всё-таки разразится.
А пока гром не грянет, мужик, как известно, не перекрестится. Но ждать грома в эпоху постправды – непозволительная роскошь. Услышать его надо раньше, чем он станет посткривдой.
Ольга Новикова
