Художник Вера Керинская – о чуде творчества
Более десяти лет наша героиня создаёт вышитые полотна. За её блогом следят тысячи людей, а работы выставляются и вызывают интерес далеко за пределами родного города. При этом Вера – мама двоих детей, которая сама выстраивает жизнь и творчество, находя в них опору. О пути, вере Веры и о том, как ремесло становится способом разговора с миром, – в нашем материале.
ЛЮБОПЫТСТВО КАК ПРОФЕССИЯ
– Вера, когда мы договаривались о месте встречи, вы сказали: «Давайте в редакции, мне интересно!» Почему?
– В своей мастерской я всё знаю уже (смеется). Первое образование – филологическое, поэтому текст – близкая мне область. Очень люблю литературу. Печатные издания всегда вызывают во мне особенный трепет.
– Любопытство у вас натренировано на уровне профессионального навыка?
– Мне кажется, это естественное чувство для художника, главное его качество. Он должен уметь наблюдать – из этого процесса складывается любопытство к миру, людям, взаимоотношениям, красоте.
– На что сейчас направлено ваше любопытство в работе?
– У меня есть сложившийся профиль – тема поиска опоры, которую я исследую. Она про дом, про родину. Когда я говорю «родина», имею в виду не географию, а почву под ногами. Работая над христианскими или семейными образами, я всегда так или иначе ищу опору.
СМЕЛОСТЬ И ДЕРЗНОВЕНИЕ
– Вы творите иглой, но вас называют художником. Правильно ли будет сказать «вышивальщица»?
– Говоря «вышивальщица», как правило, имеют в виду рукоделие, сферу декоративно-прикладного искусства, где вышивка имеет значение технической красоты.
В моём случае вышивка – это инструмент, с которым я работаю. Она заменяет мне краски. Как будто бы определение «вышивальщица» принуждает меня объясняться, почему, например, эта вышивка достаточно грубая. А слово «художник» даёт свободу работы с материалом. Здорово, что мне хватило смелости и дерзновения почувствовать, что это действительно что‑то стоящее, моё.
– Автору сложно состояться без определённой доли дерзости?
– Как говорят христиане, есть дерзость, а есть дерзновение. Раньше я всегда говорила про дерзость, а она, оказывается, несёт негативную коннотацию. А вот дерзновение – это стойкость и уверенность в своём деле, в своей воле, правильности пути. Для меня творчество всё‑таки про дерзновение.
– Как соотносятся уверенность в своей воле и преданность воле Господа?
– Меня покоряют истории святых, у которых было дерзновение поступить так, как им нужно, а не так, как им велел Господь. Каждый сам должен ответить для себя на вопрос, в чью волю он верит. Должен быть внутренний ориентир, зависящий от ментальности, образованности, культуры семьи.
– Было ли это их дерзновение или Господь дал им пространство для дерзновения?
– Если мы примем во внимание, что святой – это вчерашний человек, то у него была воля. А если у человека была воля, то он управлял ею сам.
ЩЕДРЫЙ ПОДАРОК
– Расскажите про мастерскую. В своем блоге вы писали, что вы в ней как «принцесса в замке».
– Я – филологическая дева (смеется), поэтому могу позволить себе поиграть в такие аналогии. Моя мастерская находится в объекте культурного наследия – бывшей лютеранской кирхе на улице Вилонова. Здание в прекрасном состоянии, его отреставрировали. В стиле прослеживается неоготика – потрясающие окна со стрельчатыми арками, красивый аттик. Выглядит очень романтично!
– За красивый замок принцесса, как правило, расплачивается заточением. Это хорошо или плохо?
– Это специфика работы художника – она действительно интровертивная, полная непрерывной внутренней рефлексии. Мне кажется, что вообще быть в одиночестве – очень полезная практика. Не только для художника, а для каждого человека, возможность услышать себя. Это, кстати, тоже дерзновение, потому что время с собой – самое сложное, но дает много плодов.
– Вы верите в чудеса?
– Да, конечно. Для христианина каждый день – чудо.
– На мой взгляд, ваши работы это отражают. С одной стороны, это разговор с собой, с детством через примитивные формы, с другой – очень взрослый разговор с Богом.
– Думаю, одна история – это диалог между художником и его картиной, и совершенно другая – между картиной и воспринимающим зрителем. Я не могу брать на себя ответственность решать, что чувствует человек. Когда делаю вышивку, я её будто отпускаю – она уже не моя.
Мне кажется, люди находят в моих работах опору, о которой я говорила. В них много русскости, уязвимости и хрупкости, свойственных нашей культуре. И христианство – тоже наш культурный код. Человек, который может любить это искусство, необязательно должен быть православным. У меня бывали такие истории: например, покупают работу «Благовещенье» и говорят: «Вера, расскажите, кто это». Это же здорово, что есть чувство, которое находит отклик.
В беседах с коллегами, друзьями мы как‑то решили, что искусство – это то, в чём есть дыхание Господа. Если образ работает, то какая разница как? Методы неважны.
– Мне кажется, всех творческих людей сильно роднит с Творцом сам процесс созидания, когда из ничего появляется всё. Что ещё вас с Ним роднит?
– Нежность. Всегда говорю, что Бог не обещал нам справедливости, но он даровал нам милосердие. И Бога многие воспринимают по-разному. Кто‑то вообще видит карателя, который определяет, что правильно и что неправильно.
Создавать – это такое чудо! Людей же условно делят на тех, кто создаёт, тех, кто пользуется внешними благами, и тех, кто вдохновляет, – визионеров. Мне кажется, что функция создателя очень сильная. Талант – щедрый подарок от Бога,но чтобы уметь им распорядиться и направить его, нужно много труда. Люди любят романтизировать творчество, но это очень большое испытание и вместе с тем удивительная радость.
ЭТИЧЕСКИЙ КОДЕКС
– В ваших работах много фольклора. Откуда такой живой интерес?
– Народное искусство – про человека, который стремится украшать свой быт. Для него жить в красоте – базовое условие, но у него нет для этого художественного образования и практики. Им движет безусловное стремление.
Вот для меня эстетика – это часть этики, то есть если мы выбираем жить красиво, то это означает стремление быть хорошим человеком.
Крестьянский быт сложный. Я училась в художественном училище на факультете ткачества. Сотканный узор в традиционном костюме – сложнейший математический расчёт, который ткачиха держала в голове. Это просто немыслимо! Ты видишь, что у человека глубокая духовная жизнь, которую мы сегодня не в состоянии познать, но прикоснуться к ней пока ещё можем. И это вдохновляет.
– С христианской точки зрения случайностей ведь не бывает? В том числе в поиске себя.
– Конечно. Вообще, я с самого детства понимала две свои ипостаси: я люблю текст и я художник. Сегодняшние дети, мне кажется, какие‑то разболтанные, у них нет ориентиров. У меня такого не было, я всегда знала, что моё.
Тем не менее, даже когда я работала уборщицей, официанткой, всегда получала удовлетворение. Мне кажется, это тоже какая‑то правильная настройка. Конечно, потом было образование, внутренний спор с собой: текст или ручная работа? Всё это – большой путь, на котором случайности были совершенно не случайны.
СВОЙ СРЕДИ СВЯТЫХ
– Обратила внимание, что христианских героев вы иногда называете «парень», «девочка» – по-свойски. Это намерение сделать их ближе?
– У меня вообще все христианские образы очень человеческие. Важно понимать, что святой – это не какой‑то безусловный идеал. Наш с вами путь тоже может быть близким к святым. Каждый сделанный выбор приближает нас к святому или отдаляет от него. Мне очень хочется рассматривать христианскую историю как человеческую. Для меня это, наоборот, знак особенного трепета и родственной близости.
– У вас есть любимые святые?
– Скорее, есть любимая иконография. Мне нравится Калужская Богородица, она с книгой, филологическая дева, Тихон Калужский. Думаешь: «Ну как же он жил в дупле!» Начинаешь это примерять, вовлекаться и, конечно, находишь свои привязанности.
– Вам нравится, что вас зовут Вера?
– Конечно, ещё бы! Вообще идеально вышло! Я всегда говорю, что моё имя – даже не имя (смеется).
НЕЗЕМНАЯ ЗЕМНАЯ
– Женщина-творец живёт в постоянном напряжении между верностью своему делу и верностью материнству. Отдавая предпочтение той или иной роли, чувствуете себя предательницей?
– Бывает, конечно.
Вообще, я бы хотела сделать акцент на том, что любые наши дела – это большой труд. Мне не нравится формулировка «одинокая мать с двумя детьми». Но так как в моей семье один взрослый – это я, на мне действительно очень много ответственности. Мне просто нужно зарабатывать деньги, чтобы обеспечить своих детей.
Конечно, как художник, я неземная в плане мышления, но одновременно очень земная, простая женщина. И, мне кажется, у меня получается находить баланс.
– Про вас наверняка часто говорят, что вы сильная женщина. Соглашаетесь с этим?
– Соглашаюсь, но меня это бесит (смеется). Не думаю, что любая сильная женщина хотела бы быть сильной. Это приходится делать, но не хочется этим гордиться.
МУХА НАСЛАЖДАЕТСЯ
– Ваши дети находятся в постоянном контакте с вашим творчеством. Для них это уже обычное дело?
– Да. У нас достаточно аскетичный быт. Нет телевизоров, мало телефонов, чего‑то компьютерного. Стараюсь их максимально нагружать занятиями, жизнью, путешествиями. Я вижу в этом определённую важность.
Вышивка для них естественная форма. Дочка маленькая ещё, а сын постарше. Дружка приведёт, слышу, рассказывает: «У мамы такой стиль!» Он, конечно, не произносит, но ощущает эту мою твёрдость, и мне кажется, что гордится. Я на это надеюсь (улыбается).
– Вы однажды поделились с читателями, что ваша любимая история – это «Муха-Цокотуха», потому что «муха здорово наслаждается тем, что ей Бог послал». Ассоциируете себя с этой мухой?
– В последнее время как‑то я стала размышлять на тему «Мухи-Цокотухи» (смеется). Это же правда очень классно! Ведь в сказках всегда какие‑то странные ценности, да? Вот принцесса – сидит, ничего не делает и ждёт какого‑то спасителя. Мы же сейчас все такие осознанные, рассуждаем о ментальном здоровье, о настройках, пословицах, которые нам навязали определенные смыслы.
И получается, что Муха-Цокотуха поддаётся событиям, потому что есть воля Божья. И она их берёт сполна. Несмотря на дружков-трусов, она здорово двигается по направлению высшего провидения. Меня это покорило.
РАЙСКАЯ МЕЛАНХОЛИЯ ВЫХОДНОГО ДНЯ
– Социальные сети навязывают нам множество установок, в том числе о раннем успехе. Ваш творческий путь начался уже в осознанном возрасте?
– Получая два образования, я провела в университетах десять лет. Параллельно работала и всегда удовлетворённо себя чувствовала, несмотря на то что зарабатывала немного. Между бизнесом и образованием всегда выбирала образование, то есть делать хорошо, качественно.
Тем не менее у меня есть предпринимательский дух. Талант – это терпимость к риску. Я терпима к потерям. Есть то, что у меня нельзя отнять, – мои качества, навыки. Для меня успешный человек в первую очередь тот, кто договорился сам с собой, ответил на вопрос, что ему нужно, и чувствует себя гармонично.
– Работы творцов, скорее всего, переживут их самих. Вы думаете об этом?
– Мне кажется, у меня нет дерзновения остаться в вечности. Я спокойно отношусь к этому. Мое продолжение связано с детьми, не с искусством.
Если будут с тоской говорить об утрачивании русской культуры, за которую цепляются художники, наверное, я смогу где‑то прозвучать. Может быть, в том, что вышивка сейчас стала актуальным, модным явлением, есть и мое влияние.
– Вы писали в блоге: «Не беседа, а райская меланхолия выходного дня». Для меня это очень точное послевкусие от сегодняшнего разговора.
Беседовала Ольга НОВИКОВА
Фото Алёны Кочетковой
