Почему новая комедия драмтеатра стала испытанием для Пушкина и Чайковского
Как известно, в русской традиции всё делается трижды. Может быть, именно поэтому четвёртая премьера юбилейного сезона облдрамы, которая обещала стать событием, стала им с некоторыми оговорками. Столичный режиссёр, пьеса Надежды Птушкиной, балетные аллюзии… Чем на поверку оказалась комедия «Браво, Лауренсия!», разбиралась наша поклонница Мельпомены.
В МОИ ЛЕТА НЕ ДОЛЖНО СМЕТЬ…
Действие происходит в квартире семьи Новиковых. Глаз вашей покорной слуги, носительницы этой фамилии, при прочтении пьесы, если не вздрогнул, то точно слегка напрягся: не хотелось бы мне встретить подобные сюжеты в жизни.
Фабула незатейлива. Главному герою 35 лет, 35 из которых он живет с мамой. Мама Ольга (снова моя тезка, что уже достаточно пугающе) в сыне души не чает, а он тем временем боится представить ей свою невесту. Мама мечтает о юной тургеневской девушке, которая уж, конечно, не обнаружит достаточно дерзости, чтобы разорвать ее семейные узы. Забавно, что сына зовут Олег, – даже имя ему мать дала своё.
Естественно, Олег слегка не разделяет грез о кисейной барышне и предпочитает тургеневской Асе леди Макбет Мценского уезда. Его избранница Эля мало того, что старше на пять лет, так еще и весьма экстравагантна: в прошлом имеет длинный послужной список, а в настоящем – как минимум беременна. Но мама узнает об этом не сразу. Впрочем, как и о самом существовании невесты.
СМЕСЬ ФРАНЦУЗСКОГО С НИЖЕГОРОДСКИМ
Квартира моих однофамильцев так и останется единственным местом действия. Обычно такой прием позволяет приковать внимание к репликам. Здесь это действительно необходимо, ведь актеров без микрофонов не слышно даже с третьего ряда: бедная Майя Ивановна с ходу превращается в Мариванну. Да и в обоих актах присутствуют затянутые сцены застолья, в которых, кроме разговоров героев и зевков из зала, ничего не происходит. Смена декораций могла бы послужить неплохим подспорьем для пробуждения зрителя.
В центре сцены возвышается тяжеловесная арка в стиле псевдобарокко или сельского ампира. Лепнина, какие‑то египетские кариатиды по бокам. На контрасте по обе стороны – шкаф, кухня – что‑то вроде советской стенки из Чехословакии. Прямо посреди античной роскоши примостился и офисный стул на колесиках.
Помпезные интерьеры не вяжутся с обликом героев. Мама Олега прибегает в шубе и с пакетами, будто сошедшая с экрана «Иронии судьбы». «Моя Надя» надела все лучшее сразу: неоновая толстовка, фиолетовые колготки и вязаные гетры. Сатира на молодящуюся женщину вышла примитивной и пошлой.
Олегу модный приговор не вынесли, поэтому выглядит он вполне прилично. Во втором действии, после шокирующего известия, герой появляется в черном – подобный прием мы видели в «Чайке» Роберта Манукяна, но там он оправдан переменой внутреннего и внешнего мира героев. Здесь же за всей чехардой происходящего непонятно, стоит ли за этим хоть какой‑то смысл.
НАМЁК – ДЕЛО ТОНКОЕ
Примерно на второй минуте мы слышим ремикс на «Танец маленьких лебедей». Затем – «Танец феи Драже» и «Лебединое озеро». Позади дворянского гнезда всё это время висят огромные полупрозрачные крылья. Они выполняют не только функцию намека размером с билборд, но и экрана, на котором транслируют балет. Лебединой песнью зрителю пытаются подсказать, что мама героя – бывшая балерина. Среди толпы, ринувшейся в антракте в буфет, слышалось не только «Пойдем пить кофе? А лучше коньячку!», но и «Почему называется‑то „Лауренсия“?» Чеховское ружье дало осечку…
«Лауренсия» – знаменитый советский балет по мотивам пьесы Лопе де Вега. Не будем упоминать всуе апрельскую премьеру «Хитроумной влюбленной» по тому же автору, но начинает складываться впечатление, что с его именем в нашем театре связано какое‑то проклятье. В нынешнем спектакле же неясно, зачем нас осыпали балетными штампами, никак не привязав их к героине, когда‑то танцевавшей партию Лауренсии.
БЕЛОСНЕЖНЫЙ ДРУГ
Настоящей звездой вечера стал унитаз, уютно расположившийся практически на авансцене. Его роль скромна и эпизодична: во время ссоры разбивается фикус, его и отправляют в горшок. Такая вот каламбуря. Туалетный юмор всегда работает на ура, а тут еще и главный герой по долгу службы устанавливает унитазы. Шутки ниже ватерлинии потеснили только байки про водку – зал был в лежку. Не могу сказать, что изображала царевну Несмеяну, но местами казалось, будто смотрю ситком с закадровым смехом. Возможно, пройдет лет десять, я сложу свой сарказм на полку, и меня тоже будет разносить под песню «Два кусочека колбаски».
Кстати, многочисленные композиции включаются голосовой командой для колонки «Алиса». Ее присутствие можно было бы оправдать рекламной интеграцией «Яндекса», но что‑то мне подсказывает, что это было оригинальным режиссерским решением, которое перестало вызывать реакцию в зале уже после второго повтора. Избыток вкуса убивает вкус, хорошего понемножку – какие еще есть мудрости на такой случай?
Любимая мамина песня «Незаконченный роман» – наверное, намек, что героиня воспринимает любую женщину сына как его измену. Любимая песня сына, кстати, – «А белый лебедь на пруду». Очевидно, все творческие ресурсы ушли на то, чтобы найти максимальное количество песен со словом «лебедь».
На что намекал унитаз, не совсем понятно. Хорошо, что сама режиссёр расшифровала эту задумку. Но об этом позже.
ВСЁ СМЕШАЛОСЬ В ДОМЕ ОБЛОНСКИХ
К счастью или к сожалению, в обоих составах задействованы прекрасные актеры. Дмитрий Казанцев, на мой взгляд, своим присутствием способен украсить любой спектакль. Особенно интересен он, конечно, в серьезных драматических ролях. Людмила Фесенко, исполнительница Эли, вызвала у зрителя самые яркие эмоции. Комедийность ее персонажа естественна и не карикатурна, несмотря на то что образ к этому склоняет.
В пьесе заложен глубокий социальный конфликт. Одна из его граней – противостояние советского прошлого «феминистическим» взглядам. Постановщик же понимает всё буквально и делает из Эли пародию на современную женщину.
Шла на спектакль с мыслями о том, как повезло режиссеру – такой простор для фантазии на тему «сыночек-корзиночек», которых сегодня столько обсуждают. Но получилось довольно вяло: сын меняет юбку мамы на юбку жены, мотивы его любви что к одной, что к другой непонятны, все смыслы утонули в нелепых костюмах и аншлаговых шутках.
Честно говоря, после плеяды содержательных премьер этой осени писать про «Лауренсию» большого желания не возникало. Зрителя своего спектакль точно нашел, а о вкусах, как известно, не спорят. Тем более, вспоминая слова Михаила Казиника, пора перестать называть массовую культуру массовой, ибо это оскорбительно для «массовых ушей».
Он предлагает иные термины – земная культура и космическая. Как вы понимаете, эта постановка с Гагариным не имеет ничего общего. Отсюда и ожидаемо противоречивые отзывы.
НЕ ЧИТАЙТЕ ДО ОБЕДА ГАЗЕТ
Вот зритель в Сети интересуется: почему же при объявленном оглушительном успехе пресса о спектакле отозвалась нелестно? На что режиссер отвечает: «Прессу эту не знаю, слышала только нескончаемые овации».
Крепкое журналистское слово коллег в заступничестве точно не нуждается. Скажу только, что никто еще не выигрывал от плевков в колодец, из которого пьет. С колодцем и без того случаются метаморфозы: бросишь в него слово, а отзовется оно гулким эхом.
Вообще здорово, когда режиссер остается закулисной тайной. Хотя бы потому, что зритель может вознаградить догадками куда более возвышенными, чем его изначальный замысел. Ну, например, кто‑то, глядя на унитаз, скажет: намек на пошлость индустриального общества, а фикус – символ победы живого над сантехническим. А тут: «Почему у вас фикус в унитазе?» – «Это не унитаз, это ваза, он же разукрашен цветами». Думайте сами.
А СЧАСТЬЕ БЫЛО ТАК ВОЗМОЖНО
Отдельного внимания заслуживает линия с беременностью. Вкратце: родившийся младенец – темнокожий. Объясняется это не изменой Эли, а неудержимостью свекрови, которая в балетном прошлом связалась с эфиопом. Все это под соусом «мы потомки Пушкина». Режиссер решает, что этого для комедии мало, и добавляет реплики, которых у Птушкиной нет: «Назовем его Александром», «Эфиоп, твою мать». Не знаю, как удержались от арии Онегина, но потенциал явно был.
«Наше всё» заменяет собой кульминацию. Прости нас, Александр Сергеевич. Мы всё спустили в вазу.
Ольга НОВИКОВА
Фото Виктора Кропоткина
